egil_belshevic (egil_belshevic) wrote,
egil_belshevic
egil_belshevic

Category:

Шлялся умственно - часть 2

Первая часть фрагментов воспоминаний капитана Хара о Второй мировой
Оно на Либрусеке
.

Тамеичи Хара
Одиссея самурая - Командир японского эсминца


Когда мы проходили остров Сайпан, я увидел в небе несколько наших самолетов и начал беспокоиться, как они отреагируют на появление "Амацукадзе". К моему удивлению, никто даже не побеспокоился хоть как‑то нас опознать. Как всегда бывало, в то время как боевые части истекали кровью на Соломоновых островах, в тылу все умирали от лени и скуки.

‑ Я думаю ты занят по горло, обеспечивая сейчас взаимодействие между генералом Тодзио, армией и флотом с учетом того положения, в которое мы попали на Гуадалканале?
Он засмеялся:
‑ Как ты ошибаешься, Хара! Совсем нет. Скорее даже наоборот. Скоро пять месяцев, как генерал Тодзио не задал мне ни единого вопроса, не запросил ни одной справки и не давал вообще никаких поручений. Создается впечатление, что премьера вообще не интересует операция на море. Единственной моей работой за последнее время была организация ночных попоек высших правительственных чиновников. А поскольку я сам не люблю выпивать, то мне было на них и скучно, и грустно. Я вообще боюсь, что подобная обстановка убьет меня. Послушай, Хара, ты же любитель выпить. Не хочешь занять мое место?
Я заметил, что Насагава внимательно прислушивался к нашему разговору. Через некоторое время Каноока был назначен командиром тяжелого крейсера "Нати". Насагава, ведавший отделом кадров флота, отнесся к его словам вполне серьезно.

Еще находясь дома, я услышал по радио сообщение Императорской Ставки, говорящей о новой, блестящей победе нашего флота, одержанной у Гуадалканала. В сообщении слова "эвакуация" и "отступление" было заменено словом "теншин", означающим "изменение направления наступления".
4 января 1943 года Императорская Ставка отдала приказ об эвакуации до конца месяца всех наших войск с Гуадалканала.

В ночь на 1, 4 и 7 февраля 22 эскадренных миноносца, подойдя фактически к самому берегу, взяли на борт 12 198 армейцев и 832 морских пехотинца. Экипажи эсминцев были ошеломлены при виде этих людей, напоминающих живые скелеты. Они не ели уже в течение многих дней и были настолько истощены и слабы, что не в силах были даже радоваться своему спасению.
Эвакуация войск с Гуадалканала прошла с феноменальным успехом. Японские потери составили только один погибший эсминец "Макигумо". Три других эсминца были повреждены. Таков был итог этой шестимесячной операции, оставившей в джунглях острова на вечное гниение 16 800 трупов японских солдат, а в омывающих его водах ‑ десятки погибших кораблей и тысячи моряков.

Стоял прекрасный весенний день ‑ 24 апреля 1943 года. На трапе огромного линкора меня встретил какой‑то главстаршина, что совершенно не соответствовало протоколу приема на флагмане командиров дивизионов и флотилий. Мое же заявление о желании быть принятым адмиралом Угаки вызвало у главстаршины такое искреннее изумление, как будто я желал бы встретиться с богиней Аматерасу. После паузы он, наконец, предложил мне следовать за ним по гигантским переходам и трапам линкора. По дороге мы не повстречали ни одного офицера, а попадавшиеся матросы выглядели растерянными и унылыми. Подойдя к дверям с табличкой "Главнокомандующий Объединенным флотом", главстаршина открыл ее и жестом предложил мне войти.
Из тускло освещенного помещения дохнуло запахом ладана. В центре адмиральского салона стоял задрапированный черным огромный стол, я на нем в ряд были выставлены семь гробов. Я в ужасе попятился и с испугом посмотрел на сопровождающего меня главстаршину. Тот, опустив голову, тихо сказал:
‑ В прошлое воскресенье адмирал Ямамото со своим штабом вылетел из Рабаула на двух бомбардировщиках, направляясь с инспекцией на Бугенвиль. На подлете к Буину самолеты попали в засаду, устроенную американскими истребителями, вылетевшими очевидно с Гуадалканала, и были сбиты. В этих гробах покоятся останки адмирала Ямамото и офицеров его штаба. Адмирал Угаки тяжело ранен.
Еще окончательно не веря в случившееся, я, сдерживая рыдания, сотворил молитву по душам погибших руководителей нашего флота.

‑ Прошедшие сорок дней экипаж напряженно трудился без какого‑либо отдыха. Сегодня на плавмастерской "Акаши" показывают вечером кино. Может быть, нам отпустить матросов туда?
Отказывать в подобных просьбах всегда трудно, но я так и поступил.
‑ Я знаю, что вы все трудились без отдыха. Но это не моя прихоть, а необходимость. Этой же необходимостью диктуется и то, что мы не вправе терять и впредь ни минуты времени.
Ямагами замолчал, но командир минно‑торпедной боевой части капитан‑лейтенант Дои попытался мне возражать:
‑ Господин капитан 1‑го ранга, простите, если я покажусь дерзким, но я не понимаю, почему матросы не могут немного развеяться и отдохнуть? Не говоря о том, что они это заслужили, небольшая передышка только воодушевит их для еще более интенсивных тренировок.
‑ Дои, ‑ ответил я, ‑ может быть, я покажусь вам излишне резким, если напомню, что экипаж эсминца никогда ещё не был в бою, где малейшая ошибка может привести к гибели корабля и всего экипажа. Пусть они ругают меня сейчас за безжалостные тренировки, но я хочу, чтобы хотя бы вы, офицеры, поняли, что лучше как следует потрудиться сейчас, чем быть убитым противником.

Я не разделял этого оптимизма, поскольку уже имел много случаев убедиться в том, что повторение одной и той же тактической схемы всегда приводит к самым печальным результатам. Мы не могли надеяться на то, что противник по‑прежнему из любезности к нам будет впустую тратить время и топливо в бухте Куда, так и не выяснив, почему она опустела. Почему‑то в штабах упорно считали американцев дураками, и огромное количество горьких примеров не шло командованию впрок.

Черный объект растаял в темноте без всяких взрывов, вспышек или огня. Я был озадачен. В этот момент "Амагири" передал сигнальной лампой: "Атака торпедных катеров противника! Один протаранен и потоплен!" (Это был торпедный катер "ПТ‑109" под командованием лейтенанта резерва ВМС США Джона Кеннеди. Ночью 2 августа 1943 года катер был протаранен и разрезан пополам эсминцем "Амагири". Двое из тринадцати членов его экипажа погибли. Остальные, благодаря энергичным действиям их командира, будущего президента США, уцелели и были подобраны своими 7 августа.)

Взглянув на поверхность воды, я почувствовал, что у меня перехватывает дыхание: три торпеды шли прямо в носовую часть "Сигуре", которая мучительно медленно поворачивала вправо.
Я почувствовал слабость в коленях и вцепился в ограждение мостика. Первая торпеда прошла в 20 метрах у нас по носу, вторая ‑ еще ближе. Что касается третьей, то казалось, что она непременно нас поразит.
К счастью, этого не произошло. Буквально содрав краску с нашего форштевня, торпеда прошла мимо благодаря резкому повороту, который совершал эсминец.
Не успели мы закончить разворот, как я увидел еще несколько торпед, идущих на мой эсминец. Я приказал положить руль лево на борт.

В этот момент сигнальщик Ямасита ликуя объявил, что одна из наших торпед попала в корабль противника. Он сам видел взрыв среди американских эсминцев. Это известие явилось хорошей разрядкой для моих матросов, находившихся во время нашего отчаянного маневрирования в страшном напряжении ожидания взрыва собственного корабля. Однако радостные крики быстро умолкли, когда стало очевидно, что ни один из вражеских кораблей попадания не получил.
Позднее выяснилось, что взрыв торпеды, который наблюдал Ямасита, произошел от кильватерной струи американского эсминца. Наши кислородные торпеды были настолько чувствительными, что часто взрывались, попадая в струю от винтов.

Еще когда мы разворачивались на обратный курс, я почувствовал, что "Сигуре" как‑то неуверенно реагирует на перекладку руля. Еще в самом начале боя я почувствовал какой‑то удар в корму, но не был в этом уверен. Только через четыре месяца, когда "Сигуре" был поставлен в док, мы обнаружили в пере руля отверстие диаметром почти в два фута. Американская торпеда прошла прямо через перо руля, но, к счастью, не взорвалась.

Я пытался засечь противника по вспышкам его орудий, но не видел ничего и понял, что американцы используют беспламенный порох, слухи о котором ходили уже давно. Подобный порох в сочетании с радиолокационной наводкой орудий давали американцам огромное преимущество. Забыв о собственных планах произвести торпедную атаку, я приказал ставить дымзавесу и переходить на курс зигзага.
Мы носились взад‑вперед в дымовой завесе со скоростью 30 узлов. Но каждые шесть секунд вокруг нас продолжали падать снаряды, ежесекундно грозя прямым попаданием.

До 23:21 американцы шли параллельным с нами курсом, а затем, совершив два последовательных поворота вправо на 90 градусов, повернули на обратный курс в направлении конвоя. Капитан 1‑го ранга Раин в своем рапорте указал, что был вынужден прекратить погоню за нашими эсминцами, потому что "японцы уходили со скоростью 35 узлов, а мы могли развить только 30". Это, мягко говоря, неверно, поскольку и мой "Сигуре", и поврежденный "Исокадзе" шли со скоростью не более 28 узлов.
Однако, и повернув на обратный курс, американцы не сделали даже попытки напасть на наши беспомощные десантные баржи. В рапорте противника говорится о том, что эсминцы Раина израсходовали в бою почти весь боезапас, но для барж хватило бы и крупнокалиберных пулеметов. Возможно, Раин считал, что наши эсминцы действовали снова по образцу "Токийского экспресса", имея у себя на борту основные силы десанта и их грузов. Отогнав нас от Коломбангары, он решил, что сорвал высадку японских подкреплений.
Еще одной загадкой этого боя является факт неиспользования противником торпед. Это странно, учитывая недавний триумф американского торпедного оружия.
Сильной критике подвергся наш выход из боя после сообщения "Хамакадзе", обнаружившим своим радаром подход к месту боя нового соединения противника. Позднее выяснилось, что радиолокатор принял за противника баржи собственного конвоя.

При нормальных условиях требуется полчаса, чтобы перейти с экономичного хода 12 узлов к максимальной скорости 30 узлов. В условиях военного времени этот период был сокращен до 15 минут. Мое "немедленно" игнорировало все уставы и наставления, создавая риск загубить турбины, чьи лопатки могли не выдержать столь резкого изменения режима работы.
"Сигуре" рванулся, как конь под ударом хлыста. Турбины выдержали, но из задней трубы вырвалось пламя, осветив корабль и все вокруг.
Мы оцепенели. Пикирующие бомбардировщики редко промахиваются по такой прекрасной цели. В страшном напряжении мы ждали появления бомбардировщиков. Томительно текли минуты. И тут из радиорубки доложили" что перехвачено сообщение американских летчиков, переданное открытым текстом. Они докладывали, что добились нескольких прямых попаданий в японский эсминец, который горит и тонет.
Я с трудом поверил своим ушам и попросил радистов еще раз прочесть перехваченное сообщение.
Списав нас со счета, американские пикировщики ушли.
А мы, снова снизив скорость до 12 узлов и окутавшись сгущающейся темнотой, дошли до Тулуву без каких‑либо новых происшествий.

Между тем, "Югумо", пораженный еще несколькими снарядами, потерял управление и стал дрейфовать к юго‑западу. В 21:03 он получил попадание в правый борт по меньшей мере одной американской торпеды, взорвался и, продержавшись на поверхности еще несколько минут, затонул. Никто из его экипажа (241 человек) не спасся. Три оставшихся корабля Иджуина бежали из этого района в хаотическом беспорядке. Десять минут у них ушло на то, чтобы снова построиться, после чего вся группа ушла в западном направлении.
Три американских эсминца, которые до сих пор действовали безукоризненно, стали, судя по всему, жертвой излишней самоуверенности.
В 20:56, после открытия огня и торпедного залпа по "Югумо", они отвернули вправо. Останься они на этом курсе, то скорее всего им удалось бы уцелеть. Но примерно через полторы минуты прямо по курсу американцы обнаружили еще два японских эсминца ‑ "Сигуре" и "Самидаре" на расстоянии 13 000 метров. Они тут же повернули на обратный курс, параллельный их новым целям, и приготовились к атаке. Сам по себе это был правильный маневр, но он не учел только одной опасности ‑ торпедного залпа с погибающего "Югумо". Возбужденные своим успехом американские моряки забыли об этой опасности и были сурово наказаны.
Одна из торпед "Югумо" попала в американский эсминец "Шевалье", вызвав детонацию боевых погребов. Это случилось в 21:01 ‑ за две минуты до взрыва самого "Югумо".
В 21:05, в тот самый момент, когда "Югумо" скрылся в пучине, американский отряд постигла еще одна беда ‑ эсминец "О'Веннон" врезался на полном ходу прямо в середину правого борта погибающего "Шевалье".
Третий американский эсминец "Селфридж", единственный пока еще оставшийся неповрежденным, продолжал сближаться с "Сигуре" и "Самидаре", ведя огонь из орудий. Огонь был очень неэффективным. Открытый в 21:04, он продолжался 2,5 минуты, когда в носовую часть "Селфриджа" угодила торпеда. Это была одна из шестнадцати торпед, выпущенных несколькими минутами ранее "Сигуре" и "Самидаре".

Этот эпизод оказал на меня какой‑то странный эффект. Я тоже был сильно пьян и стоял пошатываясь и опираясь на длинный церемониальный меч, который мне торжественно вручил адмирал Самедзима.
Я подошел к нему и сказал:
‑ Адмирал, я хочу вернуть этот меч, потому что я его не заслужил. Но даже если я его заслужил, то что мне делать с ним на корабле?
Все застыли от удивления от моей выходки. Первым опомнился от шока капитан 1‑го ранга Мияцаки. Он подскочил ко мне, обнял, приговаривая:
‑ Хара, ты переутомился. Пошли домой, Хара. Тебе надо отдохнуть.
Я отпихнул его и продолжал:
‑ Я хочу обменять этот меч на саке для моего экипажа. Мои моряки должны же быть как‑то награждены. Адмирал Самедзима, купите выпивки для моих матросов. Не для себя прошу!
Тут возле меня возник мой непосредственный командир контр‑адмирал Иджуин.
‑ Все в порядке, Хара. Я поставлю выпивку твоим морякам. Но сейчас все уже устали и надо расходиться.
Я проснулся на следующее утро в ужаснейшем похмелье.
Капитан 3‑го ранга Ямагами скорбно напомнил мне о моей выходке и о том, как адмирал Иджуин и капитан 1‑го ранга Мияцаки волокли меня, что‑то ревущего, с банкета. Подобное поведение старшего офицера было неслыханным в Императорском флоте, и к мучениям от перепоя добавился стыд за свое поведение и страх от ожидания возможных последствий.
Как ни странно, но за свое постыдное поведение я никак не поплатился. А когда слух о моей выходке распространился среди матросов, то это только добавило мне популярности. То, что мне все это сошло с рук, говорит, видимо, о том, что многие из моих начальников разделяли общее недовольство в отношении высшего командования.

Омори приказал пилоту продолжать поиск кораблей противника, а своим кораблям временно повернуть на обратный курс, чтобы выиграть время в ожидании дальнейших сообщений от разведывательного самолета. Мы прошли обратным курсом около 10 000 метров, а затем развернулись и снова легли на южный курс. Подобное маневрирование хорошо срабатывало в 42‑м году, когда противник мог только надеяться на визуальное обнаружение наших кораблей, и повороты на обратный курс сбивали его с толку. В 1943 году подобные методы уже устарели, поскольку американцы могли вести за нами постоянное наблюдение с помощью радиолокаторов.

Обернувшись, чтобы проследить за ходом собственных торпед, я с ужасом увидел, что крейсер "Сендай" полным ходом несется прямо на мой эсминец! Одновременно с "Сигуре" крейсер также повернул вправо, но выполнил этот маневр гораздо быстрее и круче. Я оцепенел, видя с какой скоростью крейсер сближается с "Сигуре". Его огромный корпус, превышающий в три раза наш по размеру, торпедой несся прямо в середину нашего правого борта.
‑ Право на борт! ‑ заорал я. ‑ Полный вперед!
Подобно тонущему в пучине, я задержал дыхание, видя, как над "Сигуре" нависает огромный форштевень крейсера. Мне казалось, что "Сигуре" ползет как улитка, и я весь напрягся в ожидании неизбежного столкновения, когда "Сигуре" вильнул своей хрупкой кормой и пронесся менее чем в трех метрах от крейсера.
Переведя дух от миновавшей опасности, я бросил настороженный взгляд в направлении "Самидаре" и снова застыл от ужаса. "Самидаре", резко уклоняясь вправо от обезумевшего "Сендая", прочертил бортом весь левый борт и палубу "Сирацуи", разбив и смяв все его орудия и торпедные аппараты!
Но все мои удивления только начинались. Не успел я прийти в себя от столкновения двух своих эсминцев, как "Сендай" без всякого предупреждения снова развернулся и помчался к противоположной колонне наших кораблей. Ошеломленный таким поведением своего флагманского крейсера, адмирал Иджуин приказал переложить руль, и наблюдал, как крейсер неожиданно вильнул влево, выполняя какой‑то непонятный маневр. В следующий момент я с ужасом увидел, как вокруг "Сендая" встали водяные столбы от упавших снарядов, а один из них угодил прямо в середину крейсера. Рыская как пьяный, "Сендай" попал под первый залп американских крейсеров.

Командир "Сигуре" с нотками нетерпения в голосе попросил разрешения подойти к "Сендаю". Я не разрешил.
‑ Но это приказ командующего эскадрой! ‑ закричал Ямагами. ‑ Он приказывает нам подойти к крейсеру и снять экипаж!
‑ Нет, Ямагами, ‑ твердо ответил я. ‑ Я решил этого не делать. Смотрите, что делается вокруг крейсера. Мы, может быть, успеем снять с него пару человек, но погибнем все и погубим эсминец.
‑ Но мы получили приказ! ‑ не унимался Ямагами.
‑ Приказ? ‑ переспросил я. ‑ Да, мы имеем приказ и давайте его выполнять. Нам отдан приказ сражаться с врагом. Идет бой, а во время боя все спасательные операции являются второстепенными...
‑ Но там гибнут наши товарищи, капитан 1‑го ранга Хара! ‑ в истерике закричал Ямагами. ‑ Они гибнут на ваших глазах и просят о помощи!
Это меня разозлило и я заорал в ответ:
‑ Молчать! Не суйтесь не в свое дело! Пока я отвечаю за все!
Ямагами в каком‑то оцепенении замолчал, а я дал команду:
‑ Лево руля! Полный вперед! Мы атакуем! Турбины "Сигуре" взревели, доведя скорость до максимальных 30 узлов. Я хотел присоединиться к другим кораблям и вместе организовать поиск и атаку кораблей противника. Но я не видел никого, и никто не заметил меня. Следующие 10 минут я провел в отчаянном поиске целей. Я продолжал идти южным курсом до 01:34, когда был получен приказ адмирала Омори отходить с места боя и возвращаться в Рабаул.

Все орудия были задраны в небо, а их расчеты работали, как разъяренные дьяволы, ведя непрерывный огонь. Казалось, что в этот огонь вложена вся злость, порожденная неудачным исходом боя в бухте Императрицы Августы. В этот день в налете на Рабаул участвовали 80 американских бомбардировщиков "Б‑25" и 80 истребителей "П‑38". Большая часть из них проскользнула прямо над мачтами моих эсминцев.
Бомбардиры американских самолетов, видимо, не поняли, что это за маленькие кораблики крутятся под ними и не особенно желали тратить на нас бомбы. Всего было сброшено несколько бомб, одна из которых слегка повредила "Сирацуи". Но наши орудия вели такой огонь, что строй вражеских самолетов сразу же рассеивался, пролетая над нами. В итоге американцы добились результатов, совершенно несоизмеримых с их количеством: были уничтожены восемнадцать японских самолетов, а потоплены только два торговых судна и один охотник за подводными лодками. За эти ничтожные результаты американцы заплатили восемью бомбардировщиками и девятью истребителями, которые точно были сбиты. Кроме того, много самолетов получили такие повреждения, что, кое‑как доковыляв до базы, разбились на посадке.
Обычно зенитный огонь с надводных кораблей по самолетам не бывает особенно эффективным. Но в этот день все было иначе. Самолеты противника сами входили в сплошную стену нашего зенитного огня. Я сам видел по меньшей мере пять машин, сбитых орудиями "Сигуре". (Капитан 1‑го ранга Хара совершенно прав, описывая эффективность зенитного огня его эсминцев. Официальная история авиации Армии США отмечает: "...два эсминца, находящиеся у устья реки Варангой, оказались прямо на пути наших самолетов и своим огнем вынудили бомбардировщики рассеяться и заходить затем на цели в одиночку или парами".

Американцы считают наш налет на Перл‑Хабор катастрофой, но их налет на Рабаул был еще хуже. Целая эскадра крейсеров, которую с фанатичным упорством пытались сохранить, не выпуская в бой в течение целого года, была выведена из строя в один день.
Как такое могло произойти?
Рабаульская катастрофа 5 ноября явилась прямым следствием печального исхода боя в бухте Императрицы Августы. Уроки боев полностью игнорировались, ошибки повторялись, нарастали, превращаясь в фатальные.

На рассвете 5 ноября соединение Куриты прибыло в Рабаульскую бухту Стимпсона. Я с изумлением смотрел, как флагманский крейсер Куриты "Атаго" с величественной беспечностью прогрохотал якорь‑цепью в узкой бухте, уже забитой семью крейсерами и 40 вспомогательными судами их обеспечения. От вида этой картины у меня на сердце стало как‑то тревожно.
В 07:00 того же дня патрульный самолет доложил об обнаружении пяти тяжелых крейсеров, семи эсминцев и двух транспортов противника в точке на расстоянии 150 миль по пеленгу 140 от мыса Сент‑Джордж. В штабе решили, что американцы снова нацелились где‑то высадиться. Никому и в голову не пришло, что обнаруженные "транспорты" были на самом деле авианосцами "Саратога" и "Принстон". Вопиющая безграмотность наших пилотов разведывательных самолетов уже не раз ставила нас на грань катастрофы. Теперь она произошла.

Я не знаю, что случилось со мной, но я неожиданно сел и начал писать послание Императору Хирохито. Это было, конечно, глупо, но, видимо, я уже не мог себя контролировать.
Я написал, что Япония уже проиграла войну, призывая Императора взглянуть на ситуацию реалистически. Я отметил, что высшие посты в Армии и Флоте занимают офицеры, не знакомые с методами ведения современной войны, и что продолжающееся соперничество между Армией и Флотом не дают возможности успешного проведения операций. Я призывал Императора закончить войну и в качестве первого шага выгнать со службы всех некомпетентных адмиралов и генералов.
От этого моего поступка веяло не просто вопиющей недисциплинированностью, но и государственной изменой. Я вполне мог угодить под военный суд в соответствии с Военно‑Морским Уставом. Но я совсем об этом не думал. Я думал только о том, что вся страна катится к катастрофе.
Закончив свою петицию, я первым же поездом отправился в Токио.
12 июля я, страшно волнуясь, вошел в здание Военно‑Морского Министерства. Первым, кого я там увидел, был контр‑адмирал принц Такамацу младший брат Императора. Я бросился к нему:
‑ Ваше Высочество, могу ли я поговорить с вами наедине?
Брови принца взметнулись от подобной наглости. Вероятно он решил, что я немного свихнулся, но кивнул и повел меня к себе в кабинет. Там я передал ему свое послание, попросив представить его Императору.
‑ Можно мне его предварительно прочесть? ‑ спросил принц.
‑ Конечно, Ваше Высочество, ‑ поклонился я. Принц медленно развернул бумагу и пробежал текст глазами. По нервному движению его бровей я понял, насколько неприятно ему было читать мое послание. Он снова взглянул на меня, видимо, соображая: сумасшедший я или нет, а затем сложил письмо и положил к себе в карман.
‑ Хорошо, Хара, ‑ сказал принц, вставая, ‑ ни о чем не волнуйтесь.
Мне так и не удалось узнать, что сделал принц Такамацу с моим посланием на имя Его Величества. Во всяком случае, в военно‑морских кругах о нем никому не стало известно. Узнай о нем морской министр или главком, мне бы не поздоровилось...

А затем в школе появился мой старый друг капитан 1‑го ранга Мияцаки. Он привез новые методики подготовки курсантов. В них шла речь о формировании отрядов "Шиньо" ("Океанские Акулы") и "Фукуруи" ("Подводные драконы"). Фактически это были морские аналоги корпуса камикадзе. "Океанские акулы" являлись водителями деревянных катеров, начиненных взрывчаткой, на которых они должны были врезаться в корабли противника. "Подводные драконы" были боевыми пловцами, которые в легководолазном снаряжении должны были ожидать подхода противника к местам высадки, находясь в заранее выставленных воздушных колоколах, а затем взрываться под днищем вражеских кораблей.
Во всех боях для меня самым важным было сохранить людей, а потому я категорически отказался обучать курсантов по подобным методикам.
Мияцаки не согласился со мной.
‑ Я долго и мучительно думал обо всем этом, Хара. И я хочу все честно объяснить курсантам. Я расскажу им, как погибли моряки на моем эсминце, несмотря на все их мастерство и долгие годы боевого опыта. Теперь мы истекаем кровью на Филиппинах. Любого вступающего в бой ждет смерть. Преимущество противника таково, что простыми методами его уже не остановить. Летчики пошли добровольцами в камикадзе, когда узнали, что 500 их товарищей с сотнями часов боевого опыта воздушных боев были перешлепаны, подобно мухам, в сражении у Марианских островов. Вы знаете, как гибнут наши корабли один за другим. Боевой "Самидаре" потоплен подводной лодкой! Вы понимаете ‑ лодка топит эсминец! Мышь съедает кота! "Сирацуи" столкнулся с танкером и затонул со всем экипажем. Ваш старый "Сигуре", хотя и уцелел в Лейте, став единственным спасшимся кораблем из всего отряда Нисимуры, но его час скоро настанет... Разве это война? Это уже бойня. Если мы хотим остановить американцев, мы должны сознательно идти на гибель, ценой каждой своей жизни уничтожая сотни врагов.
На следующее утро я собрал всю школу и объявил курсантам о формировании отрядов морских смертников. Я напомнил им, что они поступили в школу, чтобы стать членами экипажей торпедных катеров. Никто не может принудить их стать смертниками. Они сами должны добровольно решить этот вопрос без какого‑либо давления. Я предупредил их, что буду находиться у себя в кабинете всю ночь и принимать их заявления. Никто не будет задавать вопросов, почему вы сделали свой выбор так, а не иначе.
В школе обучалось 400 курсантов. Все они до четырех часов ночи прошли через мой кабинет, принося листок бумаги со своей фамилией и выбором. 200 человек решили остаться на торпедных катерах, 150 добровольно вызвались стать катерниками‑смертниками, а 50 ‑ "Подводными драконами".
Несмотря на свое грозное название, "Океанские акулы" оказались совершенно неэффективным оружием. Еще более бесполезными стали "Подводные драконы". Столь первобытными методами невозможно было бороться с противником, оснащенным по последнему слову науки и техники для ведения современной войны.

19 февраля 1945 года, после мощной предварительной бомбардировки, американцы начали вторжение на остров Иводзима. Ни один японский корабль не был послан, чтобы отразить десант противника всего в 700 милях от острова метрополии.
В ставке Императора в течение многих дней шли яростные споры о том, что делать с остатками Объединенного флота. 1 марта адмирал Ито доложил в ставку, что учения завершены, и его соединение в составе одного линкора, одного крейсера и десяти эсминцев готовы к бою. Но высшее командование еще не приняло решения о том, использовать ли остатки флота прямо сейчас для сдерживания наступления противника или сохранить их для обороны островов метрополии от предстоящего вторжения.
Пока в Токио продолжались жаркие споры, 2‑й флот перешел в Куре, поближе к последним запасам мазута. Командование флотом предлагало сохранить остатки военно‑морских сил для будущего. Армейское командование, напротив, ссылаясь на печальный опыт в заливе Лейте доказывало, что было бы большой глупостью сохранять корабли до тех пор, пока они не станут легкой добычей для авиации противника.
19 марта подтвердило опасение армейского командования. В этот день мощное соединение американских авианосцев приблизилось к берегам Японии и выпустило сотни самолетов для удара по остаткам японского флота в Куре и Кобе.

Через три дня, 23 марта, сотни американских палубных самолетов начали наносить ежедневные удары по Окинаве. Затем остров подвергся массированной бомбардировке с американских кораблей с последующей, как обычно, высадкой десанта вторжения. Ставка Императора была потрясена, но ничего не предпринимала. Ведь штабные аналитики предсказывали, что американцы не в состоянии осуществить в настоящее время крупной десантной операции. Но на этот раз американский флот не просто совершил рейд в воды острова Окинава. Он пришел, чтобы остаться.
26 марта Императорская ставка, опомнившись от шока, отдала приказ о массированном воздушном налете на корабли противника. Американские орды высадились на берег Окинавы, фактически не встретив сопротивления. Командующий обороной Окинавы (32‑я армия) генерал‑лейтенант Мицуру Усидзима мудро решил, что оборона в глубине острова, вне досягаемости огня тяжелых орудий американских кораблей, будет более эффективной. По этому поводу Флот немедленно поднял крик: "Почему Армия не оказывает сопротивления?" На что Армия отвечала: "А почему Флот не перетопил корабли противника на подходе к острову?"

Совещание началось ровно в полдень. Адмирал Комура обратился к группе командиров кораблей:
‑ Господа, вы все видели сигнал о начале операции "Тен‑го". Начальник штаба Объединенного флота вице‑адмирал Руйносуке Кусака только что прибыл из Ка‑нойи на совещание с флагманами нашего флота.
Слушая адмирала, мы ‑ четыре капитана 1‑го ранга и восемь капитанов 2‑го ранга ‑ хранили мертвое молчание. После короткой паузы Комура продолжал:
‑ Оперативная формула, предложенная адмиралом Кусака, настолько экстраординарна, что я даже не знаю, что сказать. Высшее командование хочет, чтобы 2‑й флот вышел к Окинаве без прикрытия с воздуха, с запасом топлива, достаточным только для похода к Окинаве, то есть на один конец. Другими словами, командование хочет использовать нас как камикадзе. Даже не как камикадзе, а хуже, поскольку у летчиков‑камикадзе все‑таки есть хороший шанс поразить стоящую цель. Я сказал адмиралу Кусака, что наш маленький флот не имеет вообще никаких шансов против мощных соединений противника, так что предложенная им операция просто является самоубийственной. Аруга и Моришита согласились со мной. Адмирал Ито не сказал ничего, так что я не знаю его мнения. Как вам известно, я был начальником штаба у Одзавы, когда мы выполняли роль приманки у Филиппин и потеряли четыре авианосца. Я достаточно в этой войне водил наших моряков фактически на верную смерть. Но до сих пор это было все‑таки во имя чего‑то. А тут мне предлагают просто со всей эскадрой совершить самоубийство. Я не очень боюсь смерти, но вести на совершенно бессмысленную гибель своих моряков не хочу. В итоге, я попросил адмирала Кусака отсрочить приказ, пока я не узнаю мнение моих командиров.

Я счел своим долгом тоже высказать мнение по этому вопросу:
‑ Учитывая наши нынешние боевые возможности, единственной реальной вещью для нас остается нападение на чрезвычайно растянутые линии обеспечения американского флота. Я был бы рад, если бы получил разрешение действовать в океане в качестве одинокого волка. "Яхаги" теперь оборудован радаром и сонаром, так что вполне способен действовать в качестве одинокого рейдера, и мне кажется, что мы смогли бы пустить на дно минимум с полдюжины кораблей и судов противника, прежде чем нас бы накрыли.
Я перевел дух и продолжал.
‑ Выполнение подобной задачи мне представляется очень стоящим делом, а предложенный поход всем флотом к Окинаве мне кажется похожим на бомбардировку скалы куриными яйцами.

‑ Почему наши "Зеро" не отгонят самолеты противника?
‑ Успокойтесь, Учино, ‑ спокойно ответил адмирал Комура. ‑ Умерьте свой пыл. Вы не хуже меня знаете, какие шансы есть у наших юных пилотов против опытнейших американских летчиков.
Тучи сгущались, погода продолжала портиться и около 08:00 начал моросить дождь. Наш круговой ордер продолжал упорно продвигаться навстречу судьбе под постоянным наблюдением самолетов‑разведчиков противника. А невдалеке от них наши истребители спокойно завершали свои учебные полеты. Никогда за всю войну я не видел ничего подобного. Это было уже что‑то совершенно сверхъестественное.</strong></font>

Tags: 2ww, japonija, knigi, more
Subscribe

  • Кат

    К нам в Дрим пришло немало народу, не умеющего пользоваться катом. Кат - это обрезание части текста под скрытие, чтобы не вызывать раздражения у тех,…

  • Для тех, кто бежали от Сцукерберга

    Хорошие новости. Сегодня Я имел долгий разговор с Facebook Global Head of Content Policy, Глава Мирового Контента ФБ, это один из тех кому мы…

  • Напоминание: прогулки на этой неделе

    Оригинал взят у egil_belshevic в Напоминание: прогулки на этой неделе OdnovremennO Одновременные Летние прогулки 18-20 сентября…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments